РОССИЯ – РОДИНА МОЯ

В канун 75-летней го­довщины со дня издания Указа Президиума Вер­ховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья», российская немка Генафефа Алек­сандровна Думрауф, спе­циально для читателей газеты «Sibirische Zeitung plus» делится своими воспоминаниями.

Мне было 13 лет, когда вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». Я многое пом­нила до мелочей, но сей­час уже возраст не тот – не молодею, вот и забывать начала.

Мы жили в деревне Прайс Зельманского рай­она Саратовской области. Деревня состояла из 12 длинных ровных улиц, ко­торые выходили прямо к Волге. Это было очень кра­сивое место. В 1937 году выдался урожайный год. Зерна уродилось столько, что девать было некуда. Помню, что отец говорил, что амбаров столько не по­строено, сколько пшеницы. Тогда люди стали высыпать зерно прямо на чердаки своих домов. И в том же году по линии НКВД забра­ли нашего отца. Приехали за ним ночью, а когда вста­ли утром, то оказалось, что половины мужчин из де­ревни тоже нет. До сих пор помню, как плакали жен­щины, в одночасье остав­шиеся без мужей.

В тот день, когда вышел Указ «О переселении…», моя мама пошла в магазин за ватой для матраса. Я помню её лицо, когда она вернулась домой. Я помню, как она бросила эту вату на пол и просто завыла от горя. Мы лишались всего, что было нажито. У нас был добротный дом, всё только выкрашено-выбелено, и тут как гром среди ясного неба — это известие. Уже в сентябре пошли первые эшелоны в Сибирь и Казах­стан. Всего за время де­портации из Саратовской области выехало тринад­цать эшелонов с россий­скими немцами.

Я, мой младший брат Виктор и мама, одними из последних покинули свою деревню. Дело в том, что мама работала на нашем небольшом молокозаво­де, где делали сыр, масло и другие молочные про­дукты. Все оборудование завода числилось на ней и пока она его не переда­ла другому человеку, она не имела права уехать. Я помню, как опустели наши улочки, как скот ходил из двора во двор. Коровы, не доенные уже которые сут­ки, уже не мычали – выли. Собаки, заслышав чело­веческую речь бежали в поисках хозяев, даже куры ушли со своих дворов и пришли туда, где ещё оста­вались несколько человек. Уже в начале сентября при­ехали первые семьи в наши дома. Это были белорусы, ингуши, чеченцы. Именно тогда мама передала обо­рудование завода одной семье и мы сели на паро­ход, который довез нас до вокзала, где мы сели на по­езд и отправились в неиз­вестность.

Ехали мы долго, это был товарный вагон, в кото­ром не было ничего. Около месяца мы ездили по до­рогам, стояли в отстойни­ках. Однажды двое суток простояли в Алма-Ате, уже начали думать, что всё, приехали, но нет – поехали дальше и конечной станци­ей стал Каргат. В тот день на вокзал приехали люди из деревень, которые мог­ли забрать депортирован­ных к себе в дом. Нас взяла одна женщина, у которой был только сын. Так мы и стали жить впятером в их небольшом доме – их двое и нас трое. Непросто было нам на чужой земле, мало того, что из вещей почти ничего не было – брали только то, что могли унести в руках, так ещё и не знали русского языка.

Сразу после переезда стали мобилизовать моло­дых парней, как говорили: «В армию пойдут они». Я, как одна из немногих, кто знал русский и немецкий язык, стала для них в ка­честве переводчика. Меня возили по многим районам области и везде я гово­рила одни и те же слова: «Собрать только самое необходимое и явиться на место сбора». Мама тогда боялась, что потеряет меня – с утра до вечера меня не было дома. Когда стало хо­лодать, мне дали тулуп и валенки, и я также продол­жила ездить по деревням и селам, оповещая о пе­чальном известии. Словом «армия» тогда прикрывали трудармию.

В декабре началась мо­билизация женщин в тру­дармию. Забирали всех, несмотря на количество и возраст детей. Есть ре­бенку три года – тогда в трудармию! Забрали и мою маму, а вскоре нас высели­ли из дома. Пять немецких семей, состоящих только из детей и одной пожилой женщины, которую из-за возраста не забрали, по­селили в ветхую построй­ку. Несмотря на то, что в ней была печка-буржуйка, она продувалась всеми ветрами. Через маленькие окошки-амбразуры еле проходил солнечный свет. Жить там было невозмож­но. Помню, как мы с братом ходили, собирали картон, фанеру, ненужные тряпки, чтобы хоть как-то утеплить тот дом, но всё было тщет­но – жить там было нельзя.

Мы стали скитаться по улицам, днём побирались, а ночевать приходили в коровник. Там за день жи­вотные надышат – тепло, мы придем, сено постелем между коровами, укроем­ся тем же сеном – да так вот и спали. У нас была ма­ленькая железная кружеч­ка, в которую мы немного сдаивали молоко у коров по утрам и снова шли на улицу.

Так меня заметил один мужчина по имени Федор. У него была больна жена и поэтому некому было си­деть с двумя детьми. Так, будучи ещё сама ребенком я стала присматривать за маленькими ребятишками, а он за это давал мне еду. Моего брата он устроил в бригаду механизаторов. Я и по сей день благодарна ему за всё, что он для меня сделал.

В один из февральских дней Федор подозвал меня к себе и сказал: «Се­годня последний раз уез­жают женщины в трудар­мию. Ты и Виктор должны доехать с ними до Каргата, а там пересядьте на по­езд до города. Найдите свою мать, не дело это жить без родителей!» Он договорился с председа­телем и мне принесли три килограмма муки, чтобы я смогла напечь нам лепе­шек в дорогу. В то время у нас не было уже абсолютно ничего – всё, что было при­везено с Поволжья – было выменяно на продукты в голодное время. Одежда ещё какая-то была, а обуви не было совсем. Мужчина притащил телячью шкуру, разрезал её на куски, вы­вернул шерстью внутрь, чтобы было теплее, со­ломы ещё туда засунул и поверх ноги затянул это всё веревкой. Вот в таком виде мы и поехали в го­род. Доехать до Каргата нам не составило труда, а вот уже там нам не раз от­казали в просьбе взять нас на поезд до Новосибирска. Уже потеряв всякую на­дежду уехать, я подошла к проводнице вагона, объ­яснила ей ситуацию, на что она ответила отказом. Всё это время в тамбуре стоял солдат на костылях без одной ноги, отодви­нув проводницу, он сказал подняться нам в поезд. Когда мы оказались рядом с ним, я увидела слезы на его глазах, обращаясь к проводнице, он сказал: «У меня дома трое малень­ких детей меня ждут! Ну что здесь такого, если эти ребята доедут с нами до Новосибирска!?» Прово­дница ничего не ответила и пустила нас в вагон, кото­рый был полностью отдан под раненных. Как только поезд тронулся нам тут же стали приносить хлеб, чай и сахар. Мы тогда были на седьмом небе от счастья! Но счастье длилось не­долго – через несколько минут по вагону стали хо­дить контролеры, которые завидев нас тут же под­няли шум: «На следующей же станции высадить этих детей!», на что солдат, бла­годаря которому мы оказа­лись в поезде, поднялся и сказал, что в проходе вста­нет, но не допустит, чтобы нас высадили. И, несмо­тря на то, что контроле­ров было трое, они отсту­пились, промолвив лишь: «Ладно, пускай едут».

В Новосибирске мы не могли найти Западный по­селок, долго блуждали по улицам, пока нам не встре­тилась девушка, которая направлялась туда же. По дороге мы разговорились, и она сказала, что сама из Ленинграда, живет сейчас в Западном поселке и вот, что странно: совсем недав­но, там, где жили немцы, возвели забор и поставили проходную. Довела она нас до будки вахтера, а сама пошла своей дорогой. На наше счастье охранника на месте не оказалось, и мы беспрепятственно зашли на территорию зоны. Там было три барака и рас­спросив встречающихся нам людей, мы узнали, в каком именно живет наша мама.

Зайдя внутрь перед нами открылась следу­ющая картина: длинное помещение, в центре сто­ят две буржуйки, а вдоль стен 70 кроватей. Тогда женщины работали в три смены на заводе, который сейчас называется «Сиб­текстильмаш», а в годы войны он носил простое название – «Завод 556». Когда мы пришли в барак, наша мама как раз была на смене, и одна из жен­щин, узнав, чьи мы дети, скорее побежала на рабо­ту, чтобы сообщить нашей матери такое радостное известие. От такой ново­сти мама упала в обморок, а когда пришла в себя, то первым же делом хотела посмотреть на нас. Когда я её увидела, то не сразу уз­нала – настолько она поху­дела. После обморока она три дня не могла прийти в себя – лежала на кровати, а мы с братом сидели по обе стороны от неё и держали её за руки. Вот так и соеди­нилась наша семья. Чуть позже мы из общего поме­щения барака переехали в маленькую комнатушку, где раньше кипятили воду. Нам дали один топчан (топчан – деревянная кровать или диван без спинки – прим. ред.), два матраса, тумбоч­ку и стол.

Ещё когда мы жили в де­ревне, наша мама сбежала из трудармии. Тогда везде объявляли, что если найдут дезертиров, то наказанием для них будет двадцать лет тюрьмы. В деревне многие знали про то, в каком доме скрывалась наша мама, но никто её не выдал. Помню, что к ней пришёл предсе­датель и сказал: «Марга­рита Захаровна, пойдите с повинной на завод. Вам простят. Если вы сами вер­нетесь». И, действительно, в тюрьму не посадили, но в качестве наказания выре­зали из продовольствен­ной карточки 200 грамм хлеба. Спустя некоторое вре­мя после переезда в го­род я пошла устраиваться на работу на тот же завод, где работала моя мама. Меня не взяли, объяснили это тем, что слишком мала и худа. На заводе такие гильзы изготавливали, что чуть ли не с меня ростом были и по весу я им тоже уступала. Но без дела я не осталась сидеть – по ночам работала в столовой – чи­стила картошку, мыла по­суду, делала уборку. Мне нравилась эта работа ещё и тем, что каждое утро мне в котелок накладывали еды и отправляли домой. Но и днем я тоже находила себе занятия: ходила на рынок за хлебом для тех, кто не мог это сделать, а также в одном магазине клеила хлебные карточки. Крутилась как могла. Все удивлялись: «Какая хваткая девочка – за что ни возь­мется, обязательно у неё это получится!»

В 16 лет я устроилась в жилищно-коммунальный отдел и уже тогда стала по­лучать хлебную карточку. Жить стало проще. Брат тоже уже устроился на ра­боту. Потом я вышла замуж, а когда появился ребенок, то стала его оставлять с мамой. Она к тому времени была уже на инвалидности и работать не могла, но мы с братом ей всегда помога­ли. До последних дней она Со своим мужем Ива­ном я познакомилась здесь же. Он жил чуть по­дальше, но вечерами, и он, и я ходили на танцы. А что молодежи надо – по­ели хлеба, воды попили и потанцевать захотелось. Он был робкий, и уже когда мы поженились, признался мне, что долго боялся по­дойти ко мне. Видел, какая я активная и боялся, что ничего у нас не получится. А ещё, в тех бараках, где жил мой будущий муж, так­же жили женатые мужчины из Рязани, Тулы и других городов европейской ча­сти России. Они загляды­вались на наших девушек, дружили, с кем-то даже на­чинали жить, а потом стали сюда приезжать их жены, так что тут было! И смех, и грех, как говорится.

Что касается моего отца, то он так и не вер­нулся. Позже мы узнали, что он был в Магадане и прожил там вплоть до 1948 года. На заводе я прорабо­тала очень много лет, а потом стала членом ново­сибирской областной об­щественной организации немцев «Видергебурт», и спустя некоторое время стала там председателем. Помню года, когда россий­ские немцы массово стали уезжать из России в Герма­нию. Среди моих знакомых тоже немало тех, кто уехал на родину предков. У меня тоже была такая возмож­ность, но я не поехала. Моя Родина – это Россия. И что бы ни случилось, Германия не станет для меня роднее.

Дважды у меня была возможность поехать в Саратовскую область в Зельманский, а ныне Ро­венский район, чтобы по­смотреть, что сейчас стало с моей родной деревней, но я отказалась ехать. В моей памяти остался но­вый, красивый, добротный дом и если сейчас я не увижу его, то не переживу этого. Одна моя знакомая, после поездки в Сара­товскую область попала в больницу из-за сердца. Когда я пришла её наве­стить и спросила, что же она там увидела, она от­ветила: «Ничего». Ниче­го не сохранилось, даже кладбища уже нет. Всех, кто когда-либо собирался ехать туда, я предупреж­дала, что там их будет ожи­дать совсем иная картина, нежели у них в памяти. Меня неоднократно спра­шивали, почему же за всё время я так и не восполь­зовалась возможностью навестить родные края, на что я всегда отвечаю: «Я берегу своё сердце и свои воспоминания».

Дарья НИКОЛАЕНКО